|
|
|
Сообщения: 1289 |
Откуда: Москва |
Регистрация: 05.11.2005 |
|
Добавлено: Пн Авг 27, 2007 9:09 am Заголовок сообщения: Экспедиция Магеллана на Филиппинах |
|
|
Главы из книги Пауля Вернера Ланге "ПОДОБНО СОЛНЦУ. Жизнь Фернана Магеллана и первое кругосветное плаванье"
Цитата: |
Пауль Вернер Ланге
"ПОДОБНО СОЛНЦУ"
Жизнь Фернана Магеллана и первое кругосветное плаванье
Триумф и трагедия
«Мы жизнью наслаждались до упоения только тогда, когда дерзали.»
Георг Форстер
Уже через два дня после прибытия на Филиппинские острова встретились местные жители. Девять мужчин бесстрашно подплывают к кораблям и, как показалось Пигафетте, проявляют большое дружелюбие. Поймут ли прибывшие малайского раба Энрике, знают ли они что-нибудь о драгоценных пряностях? Но попытка Энрике не увенчалась успехом. Тогда Магеллан велит продемонстрировать образцы, которыми его снабдила Каса де Контратасьон: гвоздику, корицу, перец, мускатный орех, имбирь, золото. Без удивления, по-деловому, выкрикивая незнакомые слова, осмотрели гости выложенные вещи и заявили, что все это есть поблизости. Счастливый, многообещающий миг в жизни Фернана де Магеллана! На радостях он велит пажам угостить гостей, которые, по всей вероятности, просто проплывавшие мимо рыбаки, и дарит им «красные колпаки, гребни, колокольчики, ленты и другие вещицы». Смущенные островитяне в свою очередь передают ему все, что у них было с собой: немного пальмового вина, несколько кокосовых орехов и рыбу. Они обещают через четыре дня снова приплыть и привезти продукты. Магеллан велит дать залп из нескольких пушек. Таким образом, он демонстрирует островитянам не только радушие, но и мощь. Матросам едва- едва удается удержать этих достойных сочувствия детей природы, пытавшихся прыгнуть в воду, так их напугал грохот залпов. Расстаются они, однако, вполне дружелюбно.
Остров оказался надежным убежищем. Уверенность в благополучном исходе успокоила умы. Местность назвали Воды Доброго Предзнаменования, так как на острове кое-кто заметил в родниках золотоносный песок. Самое благоприятное воздействие на изнуренных людей оказали кокосовые орехи: их молоко и приятная мякоть очень быстро поставили больных на ноги. Поэтому нет ничего удивительного, что записи Пигафетты пестрят хвалебными отзывами о кокосовой пальме. Ведь ее дары не только подкрепляют европейцев, но и являются основой питания для всех жителей тех областей мира. Например, он описывает, как делаются зарубки на деревьях, чтобы получить сок для приготовления вина, как из волокон, сдираемых со скорлупы кокосовых орехов, плетут канаты и циновки, а из сердцевины получают масло.
Через четыре дня, сдержав обещание, снова появляются местные жители. Они привозят пальмовое вино, апельсины, кокосовые орехи и петуха. Кое-кто из них носит в ушах золотые серьги или браслеты на руках. Записи показывают, с каким вожделением рассматривают испанцы эти вещи. Итальянец назвал услужливых островитян кафрами — обобщающее понятие для всех темнокожих людей, не исповедующих христианство. В скором времени ему придется столкнуться с многочисленными этническими группами малайского и индонезийского происхождения, которые он не различает, поэтому впредь речь может идти только об индонезийцах и малайцах в целом. Удалось установить, что первые филиппинцы, с которыми тогда столкнулась экспедиция, относились, по всей вероятности, к племенам висайя. Пигафетта также сплошь и рядом упоминал королей, но этот титул не следует принимать всерьез, так как речь идет всего лишь о феодальных князьках, в лучшем случае о правителях островов.
В Индонезии уже в ХII веке достигло расцвета феодальное индуистское государство, которое сначала возникло на Суматре, а столетие спустя распространилось на большую территорию Явы и полуострова Малакка. Жители же Филиппинских островов находились в описываемый период все еще на стадии первобытнообщинного строя. Лишь на Лусоне, Себу и островах Сулу сформировался феодализм. Это произошло под влиянием империи Маджапахит, существовавшей приблизительно до 1520 года на Яве. Империя Маджапахит, так же как и предшествовавшая ей империя Шривиджайя, была индуистским государством, власть которого простиралась не только на названные острова, но и на Минданао и Ириан. Империя папа, когда на рубеже ХУ—ХУI веков ислам полностью захватил весь этот регион и когда мусульманские феодальные владыки противопоставили распространенному здесь ранее индуизму собственное мировоззрение и религию. Таким образом, Магеллан и его соратники оказались здесь, как и португальцы в Индии и испанцы в Центральной Америке, в благоприятный для осуществления своих целей исторический период.
Индонезийские острова Калимантан, Тимор и Молукки, на которых побывают корабли Магеллана, также находились под влиянием империи Маджапахит. И там европейцы появились как в то время, когда правившие прибрежными территориями островов феодалы стали освобождаться из-под вассальной зависимости империи и начали создавать исламские княжества. этим объяснялись частые военные конфликты, о которых мы еще слышим и в которых примут участие испанцы. Если бы они лили земли, принадлежавшие государству с высокой культурой которой свидетельствуют храмовые постройки Боробудура Яве, имевшему прочные связи с Китаем и Индией, вполне возможно что им бы пришлось ограничиться ролью просителей.
Гостеприимныё островитяне, передавшие на Хомонхоне Магеллану и его спутникам дары своей земли, бесспорно, были не князьями, а подданными. О том говорила и их одежда: простыни между ногами и обмотанные вокруг бедер куски материи и *хлопчатобумажные платки на голове» (тюрбаны). Они прекрасно ориентировались в здешних водах, Магеллан получил от них весьма ценные указания о дальнейшем пути. Хрониста же экспедиции в основном интересовали всякие странности; он, например, развлекает читателя рассказами о жителях расположенного рядом острова, у которых «в ушах такие большие дыры, что они могут в них просунуть руки».
25 марта, когда уже все было готово к отплытию, экспедиция чуть было не лишилась своего старательного летописца. Он решил заняться рыбной ловлей и, перелезая через снасти, за борт. Этого никто не заметил. Но трос, свисавший с грот-мачты, касался воды (весьма серьезный непорядок на судне), поэтому итальянец смог за него ухватиться и удержаться, пока его крики о помощи не были услышаны. Поспешившие на лодке матросы спасли его, но, как считал сам потерпевший, «то была не столько наша заслуга, сколько доброта и милость богоматери».
Через три дня становится очевидным, что кильватер флотилии соединил Европу и Азию: заметив предыдущей ночью неподалеку огни, каравеллы взяли на них курс и оказались на острове Масао. Путешественники, встреченные рыбаками вначале настороженно, «через два часа увидели две длинные лодки здесь их называют балангаи,— полные людей. В самой большой из них под навесом из циновок восседал король. Они быстро приблизились к флагманскому кораблю, и упомянутый раб заговорил с ним, и они поняли друг друга, потому то в той стране короли знают языков больше, чем простые люди». Круг замкнулся.
Слиток золота, подарок князя, который передают Магеллану, генерал-капитан вежливо отказывается принять. Император приказывал вести себя именно так, чтобы местные жители, доселе неизвестные европейцам, не догадались, как высоко ценят испанцы этот сверкающий фетиш.
В страстную пятницу Энрике отправляется на остров с заданием попросить у правителя продукты. Он сообщает, что все будет должным образом оплачено. Армада прибыла с мирными намерениями. С явным облегчением раджа Каламбу и его приближенные поспешили на флагманское судно. Они доставили туда фарфоровые миски, полные риса, и несколько рыб, проявив готовность выполнить любое желание пришельцев. Магеллан действует осмотрительно. Он дарит гостю роскошное одеяние, заключает с ним, согласно обычаю, кровный дружественный союз, показывает сокровища, которыми полны трюмы его кораблей. Но это лишь прелюдия к представлениям иного рода. Сначала Магеллан приказал дать залп из пушек, что и здесь вызывает панику. Затем капитан позвал одного из своих солдат при полном вооружении и в доспехах, а три товарища должны были на него нападать с мечами и кинжалами. Это показалось королю просто невероятным. Тогда капитан объяснил через раба, знающего язык, что человек, вооруженный подобным образом, стоит сотни его людей, и король не мог не признать правдивость утверждения. Капитан добавил, что на каждом корабле находятся по двести таких воинов.
После подобных недвусмысленных предупреждений Магеллан просит, чтобы двоим из его людей разрешили осмотреть остров. Это дозволяется; одним из посланцев стал Пигафетта. Все еще полный благодарности деве Марии за счастливое спасение, итальянец теперь принимает на свою душу тяжкий грех. Сначала его вводит в заблуждение местный обычай здравиц, так как здесь было принято грозить кулаком тому, за чье здоровье пили. Затем подают вареную свинину. И кто же осудит Пигафетту, если он до отказа набивает свой желудок, несмотря на то, что сейчас день самого строгого поста. Это не все — предстоит еще ужин и второй обед с «принцами». Конечно, не остается незамеченным, как изголодались пришельцы. Хронист сообщает, что после свинины, запеченной с рисом, рыбы, приправленной имбирем, и других блюд его товарищ свалился под стол в глубоком беспамятстве. Сам же Пигафетта находит время записать несколько курьезов, а окружающим не надоедает с восторгом наблюдать за росчерком его пера. Потом итальянца отводят в хижину, где все приготовлено для ночлега.
На следующее утро Пигафетта и его спутник вместе с раджей Сиаиу (или Сиани), братом правителя острова, прибыли на флагманский корабль. Брат правителя владеет землями, о которых с восторгом сообщают, что там найдены места, где имеются самородки золота размером с грецкий орех или яйцо. Действительно, во время завязавшейся меновой торговли было замечено, что этот металл здесь не слишком высоко ценится. Например, Магеллан пробовал дать местному жителю за продукты вместо обещанного ножа несколько золотых монет, но тот не согласился и настоял на своем, В другой раз «украшение из чистого золота тонкой работы выменяли на шесть ниток бисера... Но капитан не разрешал подобные сделки, чтобы островитяне думали, что наш товар мы считаем более ценным, чем их золото». За запретом, однако, скрывается нечто большее. Колумб приказывал без всякого сочувствия отрезать носы и уши тем солдатам, которые по собственной инициативе выменивали или грабили золото. Там, где мерцало золото, конкистадоров едва ли можно было удержать в повиновении — Магеллан тоже угрожал ослушникам смертной казнью.
Вот как описывает Пигафетта появление раджи Сиаиу на »Тринидаде»: «Черные как смоль волосы ниспадали на плечи, платок [тюрбан] покрывал его голову, в ушах у него было по две большие серьги, от пояса до колен он был обернут куском хлопчатобумажной ткани с шелковой вышивкой. Сбоку в резных ножнах из дерева он носил кинжал с позолоченной рукоятью. Его тело цвета дубленой кожи было все сплошь разрисовано и натерто стираксою и бензоем [эфирным маслом стираксового дерева]. Подданные его и брата — язычники — любят разрисовывать себя и ходят практически без одежды, за исключением куска полотна, которое они получают от некоего дерева и которым обматывают бедра. Женщины от пояса обернуты в хлопчатобумажную ткань. Их черные волосы ниспадают почти до земли, в ушах они носят своеобразные золотые серьги. Островитяне почти постоянно жуют плод, напоминающий грушу и названный арека. Его делят на четыре части, заворачивают в листья дерева, которое дает эти плоды, и добавляют немного извести. Эту смесь, после того как она уже основательно прожевана, они выбрасывают. Из-за этого рот у них становится густо-красным. Почти все жуют плод, так как он заметно прибавляет силы, да и жара стоит такая, что без этого многие не могут жить». Последнее утверждение слишком преувеличено. И жуют аборигены смесь, завернутую в листья не арековой пальмы (в ее состав входят только семена ареки), а в листья бетеля. И все-таки наблюдательность Пигафетты просто восхищает. Эта слабоионизирующая алкалоидная смесь, содержащаяся в семенах арековой пальмы, до сих пор употребляется во всем малайском мире.
31 марта Магеллан хочет отпраздновать особенно торжественно. Правомерно допустить, что он организует этот праздник не только в честь пасхи, но и по поводу годовщины мятежа в Сан-Хулиане. За минувший год он открыл морской путь, который безуспешно искали Колумб, отец и сын Каботы, Веспуччи, Пинсон, Солис, и первым пересек океан, отделяющий Америку от Азии. Теперь острова Пряностей в доступной близости, ему даже посчастливилось открыть для своего императора архипелаг, богатый золотом. Но Магеллан не удовлетворен, не ведает успокоения. Ко многим задачам, которые он так упорно пытается решить, Магеллан добавляет еще одну — обращение местных жителей в христианство.
Праздник действительно удался на славу. Пятьдесят человек, «одетые так торжественно, как только было возможно», отправились на берег, где поставили палатку из парусного полотна и воздвигли алтарь, который украсили листьями и цветами. Раджа Каламбу и его брат Сиаиу усаживают генерал-капитана в центр, вслед за ним целуют распятие, повторяя чужие молитвы. С кораблей гремит салют. Религиозная часть празднества завершается торжественным ужином и благочестивыми песнопениями. Затем следует нечто более земное. Магеллан велит для развлечения гостей продемонстрировать искусство фехтования. Потом приносят большой деревянный крест и терновый венец. Магеллан объясняет, что это символы могущества его государя. Их нужно водрузить на самом высоком месте острова, тогда ни один европеец не посмеет причинить им неприятности, кроме того крест защитит их от непогоды и штормов. Правда, каждый день надо на него молиться.
Так как он хочет выяснить, известна ли островитянам идея едином боге, Магеллан выспрашивает у Каламбу и Сиаиу о все, которому они воздают молитвы. Видно, Пигафетта плохо расслышал ответ, когда написал «Абба». Таким образом, он остался в неведении относительно того, что здесь ислам опередил христианство. А его командира этот мнимый успех на религиозном поприще побудил к самонадеянному замыслу если у раджи есть враги, то генерал-капитан обязуется со своими кораблями и солдатами на них напасть и заставит их покориться Каламбу. На это раджа ответил, что действительно жители двух островов ему не подчиняются, но сейчас неподходящее время года для нападения.
Создается впечатление — ситуация еще повторится,— словно Магеллан планирует обратить уступчивых правителей в христианство, упрочить их власть и с их помощью колонизировать открытые местности. Похоже, что военный риск подобных намерений не вызывает у него никаких сомнений, и в то же время Магеллан, как и многие современники, поддался соблазну который исходил от покорения Мексики Эрнаном Кортесом. Без сомнения, генерал-капитан стремился к тому же, но в отличие от его образца Магеллану уготована, по выражению Пигафетты, «злая судьба».
Наконец генерал-капитан собрался двинуться дальше. Он расспрашивает о гаванях, где можно было бы получить достаточно Провизии и одновременно привести в порядок корабли. Называются ближайшие — Лейте, Минданао и Себу. Последняя, По-видимому, самая Подходящая. Магеллан решает немедленно Плыть туда, «Потому что так распорядилась его злая судьба». Раджа Каламбу даже вызывается быть лоцманом, но так как его задерживает сбор риса, испанцы готовы помочь в уборке урожая. Сначала их силы остаются неиспользованными, потому что, как неодобрительно замечает Пигафетта, князь постоянно пьян. Но затем урожай совместными усилиями собран, и 4 апреля флотилия снова подняла паруса. Испанцы поплыли на северо-запад вдоль побережья Острова Лейте и мимо острова, на котором, по сообщению итальянца, ловят Летучих мышей размером с Орла. На первый взгляд это сообщение может показаться сомнительным, так же как и заявление, что по вкусу они напоминают кур. Тем не менее, его, казалось бы, преувеличенны. Описания нашли со временем подтверждение. Но каким чудом показались отзывчивому Каламбу парусная оснастка и ход европейских кораблей: его собственная парусная лодка не могла угнаться за флотилией, и он, в конце концов, перебрался на «Тринидад», чтобы и дальше справно нести службу лоцмана.
Через три дня после отплытия с Масао Каламбу привел флот к берегам Себу. Очевидно, остров плотно населен, так как вдали виднеются хижины на сваях, а на берегу собралось более двух тысяч местных жителей. Их привлек сюда не столько странный вид европейских кораблей, сколько церемониал, с каким флот подходил к берегу: «Мы подплывали к столице, поэтому генерал-капитан велел поднять на кораблях все флаги, затем мы приспустили паруса, как это принято в бою, и дали залпы из нескольких пушек, от чего люди на берегу в безумном страхе попадали на землю».
Такой воинственный образ действий довольно осложняет первые переговоры с раджей острова Себу. Энрике и другой посланец встретили на берегу возбужденных островитян, готовящихся отразить предполагаемое нападение. Потребовалось немало усилий, прежде чем ловкий на язык малаец переубедил вождей и доказал, что залпы были произведены только в знак приветствия. Его господин, объясняет он радже, подданный самого могущественного в мире короля, следует на Молуккские острова. Но на Масао он услышал о силе и великодушии правителя острова Себу и решил прибыть сюда, чтобы соединить приятное с полезным (выгодами от будущей взаимной торговли). Эти красноречивые слова достигли цели, но раджа все-таки настаивает на том, чтобы была выплачена положенная пошлина за стоянку флота в гавани. Итак, испанцы впервые столкнулись с достаточно хорошо организованной властью. Посланцы «самого могущественного в мире короля» вовсе не намерены оказывать «князьям диких народов» что-либо большее, чем чисто номинальные почести. Кажется, конфликта не избежать. К счастью, в гавани как раз находилось судно сиамского купца, который знал о португальских завоеваниях на Востоке. Именно его сообщениям о военной мощи чужеземцев да стараниям Каламбу испанцы обязаны тем, что удалось избежать кровавой стычки.
Целых два дня длятся переговоры. Магеллан пытается оказать давление на ход переговоров разного рода уловками и завуалированными угрозами. Сиамцу он демонстрирует одного из своих латников и просит передать радже, что покарать врагов своего короля он может с такой же легкостью, как смахнуть пот со лба. 9 апреля Магеллана на флагманском судне посещает племянник раджи, он является также престолонаследником. Генерал-капитан, перед которым тот низко склонил голову, сейчас совсем не похож на человека, каким он был еще месяцы назад. Сейчас он — сама надменность: сидя в кресле, обитом красным бархатом, он указывает гостям на их места. Его первый вопрос: имеют ли прибывшие достаточно полномочий, чтобы подписать договор? И еще кое-что изменилось. Высказанное раджей пожелание мира и освобождение от пошлины он воспринимает как нечто само собой разумеющееся. Почти все, что он сейчас объявляет и чего требует, касается обращения островитян в христианство. Он порицает некоторые их обычаи, обучает библейской истории, красочно описывает радости истинной веры. Религиозность Магеллана не лицемерна. Это доказывает высказанное им в адрес островитян предостережение, что они ни в коем случае не должны креститься из страха или в расчете на какие-либо выгоды; они должны принять христианство добровольно и бескорыстно. И хотя Магеллан глубоко уважает веру их отцов, он не может утаить, что только те из них, кто будет молиться на крест, смогут быть уверены в наилучшем, доброжелательнейшем отношении к ним испанцев и его лично.
Это говорит глубоко религиозный Магеллан, которого мы знаем по второму завещанию. Здесь звучат, конечно, далеко не те ноты бескомпромиссного боевого клича крестоносцев “Геп‚ тиП!” («Так хочет бог!»), и все-таки многие определяющие черты характера этого человека типичны не для Ренессанса, а для минувшего незабвенного времени иберийского рыцарства. Вспомним хотя бы других первооткрывателей этой эпохи, проповедовавших вдали от родины веру Христову, но проявлявших чисто земной интерес к счетам, которые им вел банк святого Георгия в Генуе. Для генерал-капитана же доверчивое участие его слушателей значит так много, что, по сообщению Пигафетты, впервые после открытия пролива на глазах Магеллана он увидел слезы.
После того как был полностью произведен обмен подарками, хронист и один из офицеров решили посетить раджу острова Себу. Правитель принял их. Он сидел на циновке из пальмовых листьев в окружении своих придворных. Вот как Пигафетта описывает раджу: «Он был почти обнажен, только поясница обмотана куском материи. Голова повязана свободно ниспадающим платком, расшитым шелком. На шее у него красовалась дорогая цепь, в ушах золотые серьги с драгоценными камнями. Это был коренастый, очень тучный человек, его лицо было покрыто разнообразной татуировкой. Пищу он брал с циновки, которая лежала перед ним на полу; мы наблюдали, как он ел черепашьи яйца, выложенные в две фарфоровые мисочки. Рядом стояли четыре кружки, наполненные пальмовым вином, которое он потягивал с помощью тростниковой соломинки».
Европейцы приняли участие в трапезе. Энрике еще раз подтвердил их добрые намерения. Наконец вручены подарки и пришельцы с бросающейся в глаза поспешностью покидают резиденцию раджи. Это нарушает ход необычного пиршества, но итальянца, возможно, влекут «этнографические» исследования: Принц, племянник раджи, проводил нас до своего дома и познакомил с четырьмя девушками, которые играли на приятно звучавших музыкальных инструментах. Музыка производила весьма приятное впечатление... Девушки были красивы, белокожи и почти такого же роста, как наши. Они были почти нагие, если не считать плетенки из пальмовых листьев, прикрывающей самые интимные места от пояса до колен. Волосы у них были длинные и черные, а на лице — крохотная вуаль и больше ничего. Принц нам предложил потанцевать с тремя из них».
Вот так, хорошо повеселившись, посольство возвращается на борт. Однако два других члена экипажей, добровольцы Мартин Баррета и Хуан де Ароче, оказались менее крепкими и удачливыми: не перенеся лишений плавания, они умерли на Себу. Раджа разрешил похоронить их в центре поселка. Товарищи, устроившие столь великолепное погребение, и не подозревают, что многие также останутся здесь навсегда, только похоронят их со значительно меньшими почестями.
Тем временем остальные члены экипажей заняты «оценкой» привезенных кораблями товаров. Так как местные жители прибегают к мерам веса, сопоставимым с европейскими, торговля протекает без осложнений. Она удивительно выгодна: «Они давали нам десять кусков золота за четырнадцать фунтов железа. Каждый кусок золота был стоимостью в полтора дуката». За всякую безделку получали свиней, рис и другие продукты.
Усилия Магеллана на религиозном поприще также вознаграждаются. 14 апреля властитель Себу Хумабон решил принять христианство. Чтобы не создалось впечатление, будто генерал-капитан погряз в миссионерских делах, следует заметить, что крещение «короля» должно было принести настоящую материальную выгоду. Хумабон получал не только божеское благословение, но и становился подданным испанского владыки. Все события имеют самое что ни на есть мирское значение. Если раджа выбрал нового бога, значит, он отдал себя в распоряжение его наместника на земле.
Итак, пышные церемонии и политика определяют происходящее. Наконец сам Магеллан решает сойти на берег. Как только он ступил на берег, загрохотали пушки. За генерал-капитаном идут сорок празднично одетых матросов, впереди два латника несут знамена испанского императора. Хумабон и Магеллан обнимаются, следуют сквозь толпу к высокому помосту, украшенному коврами и ветками пальм: «После чего капитан сказал королю... о своей благодарности всевышнему за то, что он наставил короля на путь истинный, озарил великой верой — христианством. Теперь ему [Магеллану] будет легче, чем прежде, покарать его [Хумабона] врагов. Король ответил, что полон благих намерений жить в христианстве, но некоторые из его вельмож проявляют непокорность, думая, что они ему ровня. Тогда капитан велел призвать знатных людей и заявил, что он их всех убьет, а земли передаст королю, если те не подчинятся».
Как и следовало ожидать, в один день раджа Себу стал единоличным правителем острова. Но дело этим не кончается. Магеллан заверяет, что скоро вернется с еще более сильным войском и сделает его самым могущественным монархом этого островного мира, ведь он первым принял христианство. Осененные крестом, который воздвигают перед помостом, оба повелителя могут обсудить выгоды их союза, так как сейчас поле деятельности уже принадлежит священникам. Наследник престола, купец из Сиама, раджа острова Масао и еще пятьсот островитян принимают христианство и перед святым крестом клянутся уничтожить идолов прежней веры. Все они получают католические Имена. Хумабона отныне называют Карлосом. Церемониал завершает месса. Магеллан может считать, что совершил такое же большое дело, как открытие пролива: он только что вырвал из лап дьявола пятьсот душ, завтра их будет тысяча. Подозревает ли он, что его силы слишком малы, чтобы за несколько дней переменить заведенный веками уклад? Естественно, он может открывать новые народы, но не имеет права переделывать их по своему «образу и подобию». А вдруг островитяне распознают, что бог белых не спасает от стрел?
Вторая половина дня была предназначена для крещения женщин. Галантно и вдохновенно описывает Пигафетта супругу раджи, которая первой принимает крещение и получает христианское имя Хуана: «Королева, очень красивая молодая женщина, была одета в кусок материи черно-белого цвета, губы и ногти — ярко-алые. Головной убор у нее был из пальмовых листьев, а поверх него красовалась корона из тех же листьев, похожая на папскую [тиару]». Пока она со своими сорока придворными дамами ожидает священника, итальянец показывает ей статуэтку, изображающую деву Марию с младенцем. Как сообщает хронист, княгиня уговорила его подарить ей статуэтку — теперь она будет молиться на нее вместо старых идолов. Ей дарят вещицу, и на этом эпизод мог бы быть исчерпан, если бы не испанский капитан Мигель Лопес де Легаспи. Экспедиция под его руководством в апреле 1565 года обнаружила статуэтку, а также воздвигнутые во время той церемонии кресты совершенно целыми, поэтому прибывшие сюда позже миссионеры назвали местность — Город Иисуса».
К концу дня более восьмисот мужчин, женщин и детей завершили обряд крещения. Они собираются на берегу, чтобы посмотреть фейерверк, устроенный для них генерал-капитаном, любуются стрельбой канониров, а «капитан и король называют друг друга братьями». Кажется, все обстоит прекрасно. В ближайшие недели еще две тысячи жителей Себу и близлежащих островов принимают христианство. Ежедневно служится месса. Магеллан лично, не доверяя никому другому, объясняет новообращенным основы христианской религии.
Прежнее умиление Пигафетты проходит, в его описаниях месс нет уже ничего о самих богослужениях, зато очень много о княгине и великолепно разодетых придворных дамах. И конечно, мы узнаем, что не все правители признали преимущество христианского короля Карлоса-Хумабона: «Мы сожгли поселок, жители которого не желали подчиниться ни нам, ни королю, и воздвигли там крест, так как все они были язычниками. Если бы они были мусульманами, мы воздвигли бы во славу такого выдающегося подвига каменную колонну, так как обратить в христианство мусульман значительно сложнее, чем язычников». Произошло это на острове Мактан, расположенном совсем рядом с островом Себу. Его раджа скоро стал предводителем тех, кто не желал ни опеки пришельцев, ни обращения в христианство, ни мишурного блеска Карлоса-Хумабона. Таких много — этому способствует не только неразумное вмешательство Магеллана в междоусобицы местных правителей за обладание властью, но и самонадеянное поведение испанцев. В одном документе вскользь замечено, что дело дошло до раздоров, так как многие были ослеплены видом местных женщин. Более определенные сведения дает запись в ведомости о довольствии, где сказано, что Магеллан разжаловал своего шурина Дуарти Барбозу и передал командование «Викторией» своему другу и приверженцу Кристобалю Рабело. Легко догадаться, чем занимались Барбоза и компания на берегу в течение трехдневной самовольной отлучки с корабля.
Такие выходки приносят мало пользы упрочению новой религии. Вскоре генерал-капитан вынужден упрекнуть раджу в том, что его подданные все еще поклоняются идолам и приносят им жертвы. Это случилось, получил он ответ, во благо члена его семьи, самого смелого и мудрого человека страны, который уже несколько дней прикован к постели. Магеллан потребовал, чтобы больного тут же окрестили — весьма показательный, нетерпеливый и бескомпромиссный образ действия в вопросах религии. Более того, он готов присовокупить в залог собственную голову, - если больной после крещения не выздоровеет. Смелые, твердые ‚ слова, похожие на те, что прозвучали в проливе, когда Магеллан говорил о кожаной обшивке рей. К счастью, залог не понадобился, так как происходит «в высшей степени примечательное чудо нашего времени». Процессия под предводительством самого генерал-капитана направилась к дому больного. Его находят не способным ни говорить, ни двинуться, что, однако, не мешает тут же окрестить его самого, двух жен и десять дочерей. Сразу после крещения больной смог заговорить, через пять дней был полностью здоров. «Когда больной убедился, что выздоровел, он на глазах короля и всего народа разбил изображение идола, которое несколько старых женщин спрятали в его доме. Еще он разрушил и сровнял с землей несколько храмов на берегу, где раньше они поедали принесенное в жертву мясо. Пока островитяне сносили эти постройки, они не переставая кричали: «Кастилия, Кастилия!»
Хотя Фернан де Магеллан сохранил голову на плечах, вдумчивому наблюдателю может показаться, что он ее уже давно потерял. Вместо того чтобы удовлетвориться расположением некоторых князей, завязать взаимовыгодные отношения и избегать любых конфликтов, он хочет тотчас же преподнести вновь обращенные души своему богу, а императору — новые владения. При этом служителей культа оставят без пищи, жилые постройки сожгут, людей замучают. Для него, безоговорочно стремящегося свершить Великое, чья воля преодолела и пролив и океан, это будет венцом помыслов, более желанным, чем все пряности Молуккских островов.
В то время как генерал-капитан озабочен искоренением религиозных обычаев, существовавших ранее на острове, Пигафетта фиксирует все, что о них узнает. Например, он описывает обряд жертвоприношения животных, когда после сложного ритуала убивают свинью и принимающие участие в обряде мажутся ее кровью; рассказывает о своеобразных обрядах погребения. В конце концов, Пигафетта в который уж раз поддается игре воображения: он рассказывает о появлении дурного знака, предвестника чего-то ужасного: «Каждую ночь, в полночь, в тот город прилетала угольно-черная птица размером с ворону. Едва она успевала сесть на землю, как все собаки кругом принимались скулить и лаять, визг и вой продолжались пять-шесть часов. Никто так нам и не сказал, что бы это могло значить». Может быть это был Зетеб, патагонский князь Тьмы, из мести последовавшей за ними, или один из обиженных, жаждущих свиной крови богов Себу? Если пришельцев и ждет злой рок, они сами его породили.
Силапулапу, правитель близлежащего островка Мактан, все еще противится обращению в христианство и не повинуется Карлосу-Хумабону, хотя один из его поселков сожжен дотла. Магеллан опять требует от него подчиниться радже острова Себу, а флотилии выплатить дань в виде трех мер риса, трех мер проса, трех коз и трех свиней. Он добивается немногого. Один из вождей с острова Мактан по имени Сула посылает своего сына с двумя козами и велит передать, что готов вместе с испанцами воевать против Силапулапу. Это, конечно, коварная хитрость, так как Сула предоставил только одну лодку с экипажем. Все-таки генерал-капитан решается на сражение. Он зашел слишком далеко, чтобы оставить безнаказанным неповиновение какого-то островного князька. Хуан Серрано, боевой товарищ еще со времен индийских походов, пытается доказать Магеллану, что сражение ничего не даст, что затея бессмысленна, результатом ее будет только гибель многих людей. Все напрасно. Даже Карлос-Хумабон не в восторге от плана и проявляет интерес только тогда, когда сам Магеллан решает возглавить поход: «Мы его и убеждали и уговаривали остаться, но он заявлял, что хороший полководец никогда не покидает свое войско». Возможно, Пигафетта и офицеры даже напоминают ему о договоре, заключенном с императором, один из параграфов которого гласил: если дойдет до военных действий, генерал-капитан не должен ни при каких обстоятельствах покидать флагманский корабль. Магеллан остается мужественен и непреклонен. Везде и всегда он добивался максимального, и в Севилье, и в бухте Сан-Хулиан, и в проливе, и в злобном океане. Не он, а другие потеряли тогда авторитет, здоровье, а часто и жизнь. Так достойно ли теперь прятаться за чужие спины?!
27 апреля 1521 года после полуночи отдан приказ занять места в трех самых больших лодках флотилии. Шестьдесят вооруженных мужчин в латах и шлемах сели в лодки, захватив с собой несколько небольших орудий. Испанское войско усилено тридцатью лодками с несколькими сотнями воинов раджи острова Себу. Правда, последних Магеллан рассматривал только как зрителей. Они должны оставаться в стороне, пока он будет наказывать всю рать Силапулапу. Это кажется странным — подставляя под удар правителя Мактана свою голову вместо Хумабона, он будет вынужден столкнуться с сотнями, возможно, тысячами воинов. Из слов, с которыми генерал-капитан обратился к участникам будущего сражения, становится понятна причина его самонадеянности: испанцы не должны дать себя запугать числом врагов. Значительно полезнее вспомнить конкистадора Кортеса, который с горсткой решительных людей завоевал империю ацтеков. Тогда двести человек покорили четверть миллиона — господь да пребудет с ними!
Ложный вывод. За три часа до восхода солнца испанцы вынуждены признать, что подходы к берегам острова Мактан усыпаны рифами: лодки европейцев здесь пройти не смогут. Нет возможности доставить на сушу пушки, и, таким образом, испанцы лишены своего главного оружия. Магеллан посылает сиамского купца к Силапулапу. Он предлагает ему свою дружбу, если тот подчинится монарху острова Себу, будет почитать императора Карла У и выплатит требуемую дань. Если он не подчинится, то узнает, как могут колоть испанские копья. Ответ был самоуверен и коварен одновременно: пусть христиане нападают, воины с Мактана тоже имеют копья, хоть и обожженные на кострах. Он просит только, чтобы бой начали с восходом солнца, так как ждет подкрепления. Это кажущееся подтверждение слабости заведет нападающих в западню. Магеллан не разглядел подвоха и дождался восхода солнца. Что случилось потом, не может никто рассказать лучше свидетеля, Антонио Пигафетты:
«Как только забрезжил день, сорок девять наших людей прыгнули в воду. Прежде чем мы достигли берега, нам пришлось пройти вброд расстояние двух выстрелов из арбалета, так как лодки из-за рифов и скал не могли подойти ближе к берегу. Остальные одиннадцать человек остались в лодках, чтобы их охранять. Как только мы достигли берега, сразу пошли в атаку. Те люди общей численностью более полутора тысяч человек разбились на три отряда. Едва завидев нас, они устремились вперед с душераздирающими воплями и оглушающими криками два отряда на фланги, один — в центр. Капитан заметил опасность, поэтому разделил нас на две группы, и мы вступили в бой. Около получаса велся обстрел с дальнего расстояния из мушкетов и арбалетов, но все напрасно, так как выстрелы испанцев почти не пробивали грубые и крепкие деревянные щиты [их противников] и только изредка ранили руки. Когда капитан это увидел, он закричал: «Прекратите стрелять! Не стреляйте!» Но никто его не слушал. Аборигены тоже заметили, что наш ружейный огонь не наносит ущерба. Они подняли невообразимый шум и продолжали стойко держаться. Только отстреляли наши мушкеты, аборигены принялись кричать еще громче, продолжая прыгать туда-сюда, полные страха, однако, не забывая прикрываться щитами. Так они уцелели и потом обрушили на нас такой шквал стрел, бамбуковых копий с металлическими наконечниками, заостренных кольев и камней, что мы еле сумели от него защититься».
В надежде рассеять войско противника Магеллан приказал нескольким своим воинам поджечь близлежащую деревню. При этом два испанца погибли. Вместе с пламенем разгорались еще сильнее гнев и сопротивление. Островитяне наконец поняли, что ноги их врагов не защищены, и стали умышленно туда Делиться. Магеллан одним из первых был ранен стрелой выше колена. Он приказал организованно отступить, но только шесть человек, самых преданных, подчинились приказу и не бросили Магеллана. Остальные же в панике кинулись к лодкам, поэтому воинам Силапулапу легко удалось его окружить, так как в нем они распознали командира. Два раза ему сбивали с головы шлем, но «смелый капитан и рыцарь не сдался и вместе с оставшимися с ним людьми продолжал еще больше часа мужественно сражаться. Так как он был недалеко от берега, одному аборигену удалось ранить его в лицо. Капитан мгновенно проткнул противника его собственным копьем. Потом он схватился за свой меч, но смог его вытянуть только наполовину, так как брошенное бамбуковое копье разворотило ему руку. Как только враги это увидели, они ринулись на него, и один всадил ему большой дротик... глубоко в ногу. Тут генерал-капитан упал лицом вниз. Тотчас же они бросились на него с бамбуковыми копьями и дротиками и злодейски убили нашу отраду и надежду, утешение и светоч, нашего верного предводителя.
Когда они его окружили, он еще успел обернуться, чтобы посмотреть, все ли достигли лодок».
Умирает великий человек. Однажды он гордо возразил консулу Алваришу: «Я буду следовать путем, который выбрал». Путь завершен.
Курс потерянных
«Я надеюсь.., слава этого благородного капитана не померкнет в веках и не будет предана забвению. Наряду с прочими его добродетелями он был непреклонен в горниле величайших опасностей, как никто другой, и голод переносил более стоически, чем любой из нас. Он был сведущ во всем, что касалось искусства вождения кораблей, умело прокладывал курс и составлял карты. Это воистину так, ибо никто, кроме него, не был настолько мудр, не обладал такой твердой силой воли и такими обширными знаниями, чтобы решиться предпринять плавание вокруг Земли, как то свершил он.»
Антонио Пигафетта. «Плавание вокруг света»
На берегу острова Мактан вместе с Магелланом истекли кровью восемь европейцев и четыре воина раджи Себу. Более двадцати человек было ранено, многие тяжело; Пигафетта тоже покинул поле боя, раненный стрелой в лоб. Скоро станет очевидным, какую невосполнимую утрату понесла экспедиция. Она потеряла больше, чем одаренного капитана, умевшего водить корабли по неизведанным морям и державшего подчиненных в ежовых рукавицах. Зная о его строгости и суровости, к которым он был вынужден прибегать по отношению к своим спутникам, легко забывают одну существенную черту характера Фернана де Магеллана. Он единственный из офицеров, оставшийся с командой на корабле, который сел на мель, самоотверженно бросился на помощь другу, попавшему в Малакке в бедственное положение, заботился о больных после перехода через Тихий океан. Никто и никогда не описывал будни на борту кораблей во время того плавания, не отмечал, каким образом удавалось устранять недоразумения и раздоры, неизбежно возникавшие при большом скоплении людей на столь малом жизненном пространстве. Из жизни ушел выдающийся мореход. Бесцельные блуждания последующих месяцев лучше всего доказывают это. И то, что стая потеряла вожака, становится с каждым днем все очевиднее.
Сначала все в равной степени были объяты ужасом от случившегося. Угрызения совести могут терзать многих. Уже во второй половине дня 27 апреля доводят до сведения раджи Мактана, что Он получит сколько угодно любых товаров, если отдаст тела погибших, особенно останки генерал-капитана. Ответ Силапулапу Поистине королевский — все сокровища этого мира не могут заставить его вернуть европейцам трофеи его блестящей победы. Какой наглядный и унизительный урок преподносит «князь диких народов» чванливым сынам Испании и Португалии! Но, кажется, они растеряли все свое высокомерие, как будто бы забыты даже постоянные раздоры между представителями этих двух национальностей. Как же иначе можно объяснить тот факт, что преемниками Магеллана избраны Дуарти Барбоза и Хуан Серрано, несмотря на то что они португальцы. Командиром «Виктории» — ее капитан Кристобаль Рабело тоже погиб — становится также португалец по имени Луис Алфонсу ди Гоиш, который раньше был собресальенте на «Тринидаде».
Конечно, новые руководители флотилии правильно подозревают, что поражение существенно охладит отношение к ним Карлоса-Хумабона. Поэтому с великой поспешностью из города на корабли доставляются все выменянные товары. Как только это было сделано, никто не знает, что следует предпринять дальше. В сложившейся безутешной ситуации Барбоза необдуманно серьезно оскорбляет человека, чьи знания языка сейчас нужны более, чем когда бы то ни было,— малайца Энрике. Он тоже был ранен в бою и позволяет себе теперь более длительный покой, чем было, по мнению Барбозы, необходимо. Офицер обзывает его ленивым псом и заявляет, что он пока раб, но свободным человеком не станет и по возвращении в Испанию его передадут донье Беатрис. Энрике из завещания Магеллана знает, что после смерти его господина ему гарантирована свобода. Мало радости доставит ему возвращение в Испанию под командованием Барбозы. Затаив зло, малаец благоразумно не отвечает на оскорбления, но то, что он позже обговаривает с раджей, не пойдет испанцам на пользу.
Есть веские основания предполагать, что Энрике склонил Карлоса-Хумабона к предательству, которое тот не замедлил осуществить. Раджу не пришлось долго уговаривать. После провала на острове Мактан у него уже не было оснований терпеть присутствие чужаков. Их «общая вера» для «христианского короля» острова Себу была равнозначна могуществу, которое воплощал Магеллан, и нужна постольку, поскольку Магеллан раскрывал перед ним блестящие перспективы. Но вот теперь чужеземцы готовятся к отплытию, а он должен будет защищаться от Силапулапу. Он собственными глазами видел, как полуголые воины разбили в пух и прах пришельцев, одетых в броню, с мушкетами и арбалетами. Итак, он, видно, уже достаточно размышлял над тем, есть ли какая-нибудь возможность одним ударом превзойти успех Силапулапу. Ведь ему так пригодятся оружие, изделия, приготовленные на продажу, и всяческие приспособления, имеющиеся на испанских кораблях, когда придется самостоятельно отстаивать единоличную власть, только недавно захваченную. То, что предпринял Карлос-Хумабон, омерзительно, но это политическая необходимость, логическое развитие событий, начало которым положил не он, а другие.
«Утром в среду, 1 мая, христианский король сообщил руководителям плавания, что он подготовил драгоценные камни и другие подарки, которые обещал послать королю Испании. Он просил вместе с приближенными отобедать с ним, с тем чтобы передать все из рук в руки».
Магеллан в данном случае сразу же вспомнил бы аналогичное приглашение султана Малакки, который заманил таким образом шестьдесят его товарищей в смертельную ловушку. Хуан Серрано тоже приобрел подобный опыт и настоятельно предостерегает Барбозу- от неверного шага — в конце концов можно вручить подарки и на корабле. Но Барбоза уже принял приглашение, и Сер- рано, не желая прослыть трусом, первым садится в лодку. Всего двадцать девять человек отправились к острову, среди них капитаны всех трех кораблей, искусный кормчий Андрес де Сан-Мартин, священник Педро де Вальдеррама, кормчий и один из первых исследователей Бразилии Жуан Лопиш Карвальу, алькальд флотилии Гомес де Эспиноса и малаец Энрике. Пигафетты, к счастью, среди них нет. Оказывается, стрела, ранившая его, была отравлена, и теперь летописца мучил жестокий жар. Он с большим сожалением вынужден был остаться на корабле.
По всей вероятности, по дороге в резиденцию Карвальу и Эспиноса задержались, так как заметили кое-что, на что не обратили внимания их товарищи. Тот человек, который недавно таким чудесным образом исцелился, недвусмысленными жестами предложил священнику спрятаться в его доме. Оба, не раздумывая, повернули назад, приплыли на корабли и рассказали своим спутникам о происшествии.
«Только они закончили рассказ, как до нас долетели громкие крики и стоны. Мы тут же подняли якоря, подошли к берегу и сделали несколько залпов по домам. Обстрел продолжался, вдруг мы увидели Хуана Серрано, раздетого до рубашки, связанного и истекающего кровью. Он закричал, чтобы мы прекратили огонь, иначе его убьем. На наш вопрос, живы ли остальные, а также знающий язык [Энрике], он ответил, что все, кроме последнего, убиты, и стал умолять, чтобы мы выкупили его».
Цена была назначена мгновенно: два орудия, два слитка меди, немного полотна. Под защитой корабельных пушек Карвальу, тут же взявший на себя командование флотом, мог бы хотя бы попытаться осуществить обмен. Вместо этого он велел поднять паруса, потому что, как подозревает Пигафетта, стремился стать главнокомандующим. Единственный друг хрониста остается на берегу, молящий, плачущий, истерзанный. «Он кричит, что упросит бога в день Страшного суда предстать перед своим другом Жуаном Карвальу и потребует у всевышнего его душу. Мы быстро поплыли прочь. Я не знаю, был ли Хуан Серрано еще жив или умер, когда мы его покинули».
Одни решили, что слышат вопли, с которыми островитяне набросились на капитана, другим показалось, что они видят, как разлетаются в щепы кресты, воздвигнутые на острове.
А три каравеллы двинулись морской дорогой, которую сегодня называют морем Минданао. Приблизительно сто двадцать человек направлялись теперь к островам Пряностей, а было их двести шестьдесят пять, когда армада, спустившись вниз по течению Гвадалквивира, вышла в море. Генерал-капитан, его надежнейший кормчий и его опытнейшие офицеры погибли. Пока еще никто не оспаривает решение Карвальу, который провозгласил себя генерал- капитаном, хотя уже всем ясно, что это просто негодяй. Командиром »Виктории» становится Гомес Эспиноса, а «Консепсьону» вообще капитан больше не нужен. Корабль более других изъеден древоточцами, и к тому же не хватает людей, чтобы сформировать для него экипаж. Принимается решение сжечь судно. Припасы и предметы снаряжения делятся между двумя остальными кораблями. Уже языки пламени охватили дряхлый такелаж, поднимаясь все выше и выше, с громким скрежетом разваливается обшивка, горящие шпангоуты опускаются в воду, окутывая все кругом туманом. Такой конец корабля едва ли способствует улучшению мрачного настроения моряков.
Проследовав мимо острова Панглао (о. Негрос), о жителях которого Пигафетта замечает, что они «черны, как эфиопы»,— там действительно живут негритосы,— корабли поворачивают на юг и достигают северного побережья острова Минданао. Здесь путешественников встретили радушно. «Их король очень хотел заключить с нами мир и в знак величайшего расположения порезал себе левую руку и омочил вытекшей кровью тело, лицо и кончик языка. Мы поступили точно так же». После всего того, что произошло, кажется странным, что Пигафетта без колебаний последовал в гости к князю на остров. Но этот человек не ведает страха. Кроме всего прочего, он, видимо, единственный европеец, который может более или менее сносно объясниться с местными жителями — его словарный запас малайского языка скоро достигнет четырехсот пятидесяти слов. Он удовлетворяет не одну только жажду знаний: его одаривают пальмовым вином, рыбой и рисом, компанию ему составляют многие высокопоставленные вельможи и «две прекрасные женщины». Конечно, его хозяин не был значительным правителем — это был всего-навсего мелкий раджа с севера Минданао. Тем более поражало, что в убранстве дома и обиходе князя, одежду которого составлял только кусок материи, нашлось множество изделий из золота и посуда из китайского фарфора. Загадка была скоро разгадана. Пигафетта узнал, что с острова Лусон сюда приплывают китайские купцы и ведут с островитянами торговлю. Сведения итальянца стали, наверное, первой информацией, полученной европейцами, о существовании самого большого острова Филиппин. Прочие же его сообщения о катании на лодках при свете факелов, о рыбаках, приносящих в дар князю выловленную таким . образом рыбу, и о супруге князя — любительнице музыки кажутся почти идиллическими. Вид трех повешенных преступников, правда, Выдает ему, что и здесь правят, исходя не из одного только схождения.
Далее, следуя юго-западным курсом через море Сулу, корабли вистают к скудному острову Кагаян. Не ясно, почему поплыли В этом направлении, а не в сторону островов Пряностей. Существует предположение, что мореплаватели услышали на Минданао о государстве брунейского султана и надеются там пополнить запасы провианта и получить лоцмана. Кагаян не может им предоставить ни того, ни другого. Его жители пришлые, были вытеснены сюда с близлежащего Калимантана. «Они ходят обнаженные и вооружены простыми духовыми ружьями. Сбоку они носят колчаны со стрелами, отравленными растительным ядом, а также копья, щиты и кинжалы, рукояти которых украшены золотом и драгоценными камнями. Они сразу приняли нас за богов. Это была голодная, забытая богом земля; пребывание на Кагаяне не принесло облегчения измученным морякам. Каким-то образом они достигли, наконец, плодородного острова Палаван, расположенного к северу от Калимантана. «Мы имели все основания назвать этот остров «землей обетованной, так как прежде, чем мы его достигли, мы выстрадали пытки жесточайшего голода. Очень часто мы были на грани того, чтобы бросить корабли и обосноваться на суше во избежание голодной смерти».
Сначала для ликования не было никаких причин, где-то возле восточного побережья острова Палаван на моряков обрушился град стрел, и они, разочарованные, были вынуждены плыть дальше на север, пока разразившийся шторм не заставил их бросить якорь совсем недалеко от берега. Здесь солдат Хуан де Кампос проявляет себя человеком исключительного мужества и духа солидарности. Он вызывается доплыть до острова и сторговать у местных жителей провизию. Если его убьют, это будет небольшая потеря для товарищей, а всевышний уж позаботится о его душе. Конечно, просьбу добровольца сразу удовлетворяют. дальнейшие события делают честь не только смелому Хуану де Кампосу, но и жителям острова Палаван: он остается цел и невредим и после радушного приема с полной лодкой провизии возвращается назад.
Многообещающие надежды оправдались. Скоро европейцам удалось заключить кровный союз с вождем их гостеприимных хозяев; «рис, имбирь, свиньи, козы, птица, диковинные фрукты, которые были, пожалуй, с фут длиной и толщиной с руку», попадают в котлы европейцев.
И вот, как следует подкрепившись, Пигафетта устремляется обследовать остров, наблюдать жизнь аборигенов. Это крестьяне и рыбаки, они не пренебрегают и промыслом в лесу, применяя там отравленные стрелы, которые пускают из примитивных духовых ружей. Из всех предложенных испанцами товаров они наиболее оценили латунные кольца и цепи, особенно медную проволоку, применяемую ими для рыболовных снастей. Удивленно и восторженно сообщает хронист о крупных петухах, которых здесь выращивают с единственной целью — чтобы полюбоваться их поединком. «Хозяин петуха-победителя получает в награду петуха и ставку побежденного>. Еще более удивительной оказалась встреча в одной из деревень Палавана, куда затем прибыла экспедиция. Там объявился крещеный африканец по имени Бастиан, которого необъяснимые обстоятельства привели на Молуккские острова, а оттуда забросили на Палаван. Он немного говорит по-португальски — для наших путешественников обнадеживающее указание на то, что они мало-помалу приближаются к границе европейской сферы влияния. Бастиан заверяет, что он приведет их суда на Калимантан, но незадолго до отплытия исчезает. К счастью, удалось заручиться вместо него помощью трех мусульманских лоцманов. Под их руководством, осуществляемым далеко не по доброй воле, испанцы 21 июня 1521 года покидают Палаван, минуют изобилующие скалами и рифами прибрежные воды западного Калимантана и 8 июля достигают Брунея. Так, наконец, мореплаватели прибыли в резиденцию поистине значительного восточноазиатского владыки. Кроме зданий, где живут султан и его высочайшие вельможи, все дома города построены на сваях, которые периодически омывает прибой. По оценке Пигафетты, под крышами домов проживают 20 000—25 000 семей. Основа их благосостояния — торговля и сбор дани с покоренных князей; со всех сторон света приходят сюда китайские джонки, малайские прау. Они умножают богатство султана и купцов, до такой степени поразившее и ошеломившее европейцев, что позже два матроса с «Виктории» дезертировали, чтобы попытать счастья в Брунее. Прибывшие вынуждены держаться здесь более скромно, чем ранее: один только дворец султана защищен шестьюдесятью двумя пушками, на улицах часто встречаются боевые слоны в драгоценной сбруе, торговцы носят платья из переливающихся шелков и принимают к оплате только китайские монеты.
Через день после прибытия к кораблям приближается лодка прау. Она позолочена и украшена искусной резьбой. На носу развевается знамя султана в голубую и красную полоску, увенчанное павлиньими перьями. В ней сидят, по всей вероятности, высокопоставленные чиновники. Они передают подарки, в частности сахарный тростник, две клетки с курами, двух коз и два сосуда с араком 29, содержание алкоголя в котором многие матросы недооценили. Расстаются после того, как обменялись принятыми здесь знаками взаимного уважения, но мы так и не узнаем, вручили ли европейцы, приличествующие случаю подарки. Похоже, что нет. Наверное, поэтому им пришлось прождать шесть дней, прежде чем султан прислал разрешение запастись в гавани дровами и пресной водой, а также начать торговлю с его подданными. Вот тут-то Карвальу и Эспиноса проявляют щедрость: в обмен идут одежда из зеленого бархата, роскошное кресло, позолоченные и серебряные предметы обихода, много ткани. Потом дело доходит до согласования времени аудиенции у султана, которая должна состояться на следующий день. Но посольство из семи человек, возглавляемое Эспиносой, пробилось поначалу только в дом одного из министров.
Утром, после ночи, проведенной у него на удобных кроватях с шелковыми и хлопчатобумажными постельными принадлежностями, испанцы, наконец, познакомились с великолепием двора правителя восточного государства. На двух слонах, украшенных разноцветной сбруей, их доставляют к дворцу султана. двенадцать слуг несут впереди в больших фарфоровых чашах их подарки. Вдоль улицы, ведущей к дворцу, выстроились солдаты, вооруженные мечами, копьями и щитами, потому что так приказал король». Очевидно, Сирипада, султан Брунея, придавал большое значение этому, чтобы демонстрировать чужестранцам не только свои богатства, но и их хорошо вооруженных хранителей. Пигафетта весьма тронут:
«Мы вступили в громадный зал, где толпились вельможи и знатные люди, и должны были сесть на ковер, в то время как подарки и чаши были поставлены перед нами, К этому залу примыкал еще один поменьше, потолок там был выше, но сам зал был не такой вместительный, как предыдущий. Стены его были задрапированы шелком. Ярко-красные занавески на двух окнах были подняты, и свет заливал помещение. Триста солдат с обнаженными клинками охраняли короля. В конце того зала находилось еще одно окно, и, когда отдернули на нем багряную занавеску, мы разглядели за ним короля. Он сидел за столом с маленьким сыном, оба жевали бетель, и только несколько придворных дам располагались вместе с ними. Потом один из вельмож дал нам понять, что мы не имеем права сами разговаривать с ним».
Вместо этого соблюдался сложный ритуал. Новость передавалась от одного вельможи к другому, пока она, наконец, не достигала султана через переговорную трубу в стене. Выглядит глуповато, но это всего лишь способ обескуражить назойливых просителей, чем позже соответственно стали заниматься канцелярии. И конечно, так было дешевле.
Посланцы Испании вынуждены были снести ничуть не менее обстоятельную церемонию приветствия султаном, прежде чем они снова сумели передать просьбу о мире и испросить разрешения о приобретении провизии и свободе торговли. На то дается согласие, вручаются подарки. Потом следует угощение, приправленное гвоздикой и корицей, затем окно опять занавешивают. Пигафетта даже не смог как следует разглядеть придворных дам — их разделяло тучное тело султана. Он был действительно очень толстый и грузный. Как рассказывают, Сирипада только изредка, когда собирался поохотиться, покидал дворец. Поэтому мы узнаём лишь некоторые подробности о знатных людях. Например, о расшитой золотом ткани, в которую они оборачиваются, о их кольцах с драгоценными камнями, о рукоятях мечей, усыпанных самоцветами. Хронисту, несмотря на его убедительные просьбы, так и не показали две жемчужины из сокровищницы султана. Говорят, они величиной с куриные яйца и такие круглые, что, на какую бы поверхность стола их ни положили, они непременно скатятся.
В общем и целом аудиенция прошла весьма удачно. Тут же начался оживленный товарный обмен с местными купцами. Из испанских товаров наибольшим спросом у них пользовались ртуть, железо, киноварь, полотно и изделия из стекла. За два фунта ртути получали шесть фарфоровых чашек, за два фунта латуни или за два ножа — фарфоровую вазу. Такую посуду из фарфора европейцы в свою очередь также очень ценили, так как считалось, что она тотчас же разбивается, стоит в поданное в ней кушанье или напиток добавить яд. Кроме воды, соли, домашних животных, овощей и фруктов и другой провизии, на борт взяли смолу. Ею хотели законопатить корабли, так как вара здесь не было. По-видимому, эта смола оказалась недостаточно стойкой, поскольку уже в конце месяца на берег посылают Хуана Себастьяна де Элькано с четырьмя сопровождающими, чтобы раздобыть более подходящий материал. Проходит три дня, а посланцы не возвращаются, и моряки пришли к выводу, что их опять предали. На сей раз они, кажется, ошибаются. Но когда 29 июля у их якорной стоянки появляются сто военных лодок-прау, любое сомнение уже чревато опасностью. Позже они узнают, что то был флот под командованием сына короля Лусона, возвращавшийся с острова Лаут, где было подавлено восстание.
Однако недоразумение уже влечет за собой непоправимые последствия. Карвальу и Эспиноса в срочном порядке ставят паруса и собираются выйти в открытое море. Но тут кое-кому показалось, что на лодках, бросивших поблизости якоря, происходят подозрительные приготовления. Как мы уже убедились, предпринимать что-либо для выручки людей, оставшихся на берегу, не входит в сферу интересов Карвальу. Вместо того чтобы вызволить товарищей, он приказал открыть по лодкам огонь. Три из них удалось захватить, командиры остальных трех-четырех судов предпочли посадить их на мель. В руки победителей попало много ценных товаров и высокопоставленные заложники, в том числе сын правителя Лусона. Но злосчастный Карвальу упускает и этот шанс: несмотря на то что оставшихся на берегу матросов можно обменять на принца, он, получив за него высокий денежный выкуп, отпустил того восвояси. Как сообщает с возмущением Пигафетта, о состоявшейся сделке не знал ни он лично, ни кто-либо другой. Когда все уже свершилось, появились двое из пропавших. Один из них де Элькано. Они рассказали, что султан послал их выяснять недоразумение, им даже показывали головы поверженных врагов, чтобы подкрепить рассказ о военном походе на Лаут весомыми доказательствами. Вот когда кое-кто, конечно, раскаивался в поспешных действиях. Поскольку принц с Лусона на свободе, просьбы и угрозы в адрес султана по поводу оставшихся на берегу испанцев напрасны — писарь Баррутиа, солдат Эрнандес и сын Карвальу назад больше не возвращаются. «Тогда мы взяли с собой шестнадцать самых выдающихся и знатных мужчин, которых хотели доставить в Испанию, и трех благородных женщин, предназначенных для испанской королевы, но Карвальу сам завладел ими».
Уже говорилось, что экспедиция со смертью Магеллана потеряла нечто значительно большее, чем одаренного капитана. Через три месяца после его смерти в этом уже не было никаких сомнений. Когда два корабля снова двинулись вдоль северо-западного побережья Калимантана, «Тринидад» по недосмотру кормчего натолкнулся на риф и в течение суток вынужден был оставаться во власти прибоя. Корабль выдержал испытание. Но значительно более опасным оказывается равнодушие, с каким команды на кораблях выполняют обычные дневные работы. Так, например, случилось, что бочки с порохом стояли на палубе где попало, а рядом матрос чистил непотушенные лампы, пока горящий фитиль не упал возле него на бочку с порохом. Однако и этот инцидент заканчивается благополучно. В том нет заслуги капитанов. Эспиноса не слишком хорошо разбирается в мореплавании, а Карвальу, видимо, весьма увлечен тремя женщинами, заслуживающими всяческого сожаления. Теперь это не исследовательское плавание, а Охота за купеческими судами. Все бывают очень рады, Когда удается захватить три тысячи кокосовых орехов. И все-таки там, где Барбоза и Карвальу приносили экспедиции вред, другие, напротив, пользу. Например, Хуан де Кампос, доставший товарищам в трудную минуту провизию, или Хуан Себастьян де Элькано, принявший участие в экспедиции, спасаясь от испанского суда, и бунтовавший в Сан-Хулиане. Теперь именно он завершит грандиозное начинание.
К последним относятся многие, чьи имена нам даже неизвестны. Имеются в виду моряки, которые в августе-сентябре 1521 года в поте лица трудятся на маленьком острове — может быть, это был Банги или Баламбанган,— Лежащем к северу от Калимантана.
«Поскольку для оснастки кораблей не хватало многого, мы провели там сорок два дня. В течение этого времени каждый из нас работал напряженно, в полную силу, не щадя себя. Но наибольшие муки нам доставляли поиски и доставка из леса дров, так как у нас не было больше обуви, а земля там вся сплошь была покрыта колючими растениями».
Тот, кто пишет эти строки,— герой совсем особого рода. Он разделяет все невзгоды своих спутников, но когда они, обессиленные, заканчивают работу, он продолжает исследовательские прогулки и изучает особенности тропической природы. Он описывает бабируссу, местную разновидность диких свиней. Клыки у нее пронизывают кожу морды и полукругом загибаются назад. Рассказывает о крокодилах, устрицах, черепахах и рыбе, у которой на голове «растут рога», а тело состоит «всего из одной кости». Особенно диковинным ему показалось одно дерево: его листья, стоит им только опасть, начинают передвигаться. Девять дней он держал такой лист в ящике, а тот все продолжал «гулять», как только ящик открывали. «Я думаю, они живут одним только воздухом»,— приходит он под конец к выводу, так как для дальнейших наблюдений времени у него не остается. То, что итальянец хранит в заперто ящике, всего-навсего кузнечик, о котором сегодня в энциклопедии под латинским названием Р1iуiiiаае можно узнать больше, чем был в состоянии обнаружить Пигафетта. Для него это тварь господня, чудо Создателя. И к счастью для потомков, Пигафетта выражал желание, чтобы они его не забыли, и не уставал 4 восторгаться подобными чудесами.
Пребывание в Пуэрто-Санта-Мария, так назвали путешественники бухту, что расположена на север от Калимантана, завершается 27 сентября 1521 года. Канонир Фелиберто де Торрес с »Виктории» и юнга Перучо де Бермио остаются в земле этого пристанища навеки. Один недавно скончался от ран, полученных во время схватки под предводительством Магеллана на острове Мактан, другой был недостаточно силен, чтобы вынести тяготы путешествия. В документах плавания обнаруживаются и другие изменения. Жуана Лопиша Карвальу по единодушному решению всех мореплавателе низлагают. В дальнейшем он будет опять нести службу кормчего. Генерал-капитаном становится Гонсало Гомес Эспиноса, Хуан Себастьян де Элькано выбран командиром «Виктории». Это решение явилось поворотным пунктом в бесцельных блужданиях последнего времени, хотя и не сразу был взят курс на Молуккские острова. Дорогу туда уже знают, ее европейцам подробно описали в Брунее. Но среди них нет того, кто побудил бы их смело идти к цели и запретил бы пиратство, к которому испанцы так охотно прибегли. Голод тоже постоянно задерживает продвижение вперед, к Молуккским островам.
Не успели корабли выйти из Пуэрто-Санта-Мария в открытое море, как им повстречалась джонка, направлявшаяся из Брунея в Палаван. Испанцы пытаются заставить ее экипаж положить судно в дрейф, но никого не удивит, что он не знаком с европейскими правилами морских сражений и ищет спасения бегством. Опять пускаются в ход пушки и абордажные крючья — они не заржавеют. Среди попавших в плен находится Туан Маламуд, раджа острова Палаван, того самого острова, на котором испанцев в июле столь радушно принимали жители, всегда готовые прийти на помощь. Потребованный выкуп наглядно демонстрирует, чем руководствовались в своих действиях грабители. Им не надо ни золота, ни фарфора, а необходимы четыреста мер риса, двадцать свиней, двадцать коз и сто пятьдесят кур. Показательно, что этот акт насилия обставляют так, как будто бы он вызван соображениями высшего порядка. Эспиноса предлагает радже объявить себя подданным Испании. Туан Маамуд соглашается, целует в знак п _________________ С уважением,
Михаил Иванов
http://arnis-escrima.ru/ |
|
Вернуться к началу |
|
![](templates/faek/images/spacer.gif) |
|
|
|
Сообщения: 11 |
|
Регистрация: 28.10.2009 |
|
Добавлено: Ср Окт 28, 2009 5:33 pm Заголовок сообщения: |
|
|
Это памятник вождю Лапу-Лапу, убившему Магеллана
Любопытно, что Магеллан и Лапу-Лапу совершенно диалектически равнозначно почитаются филиппинцами: Фернан Магеллан принес на острова свет Креста, адату Лапу-Лапу стал первым борцом с ненавистными испанскими колонизаторами _________________ -[mabuhay]- |
|
Вернуться к началу |
|
![](templates/faek/images/spacer.gif) |
|
|
|
Сообщения: 1289 |
Откуда: Москва |
Регистрация: 05.11.2005 |
|
|
Вернуться к началу |
|
![](templates/faek/images/spacer.gif) |
|
|
Ты не можешь начинать темы Ты не можешь отвечать на сообщения Ты не можешь редактировать свои сообщения Ты не можешь удалять свои сообщения Ты не можешь голосовать в опросах
|
|